Ну что, как там у вас в России?

Ну что, как там у вас в России?
Все так же холодно? Как бунт?
Вы,помнится, меня просили
Писать,как здесь дела идут.
У нас дождливо и теплеет,
Весь город ищет Рождество.
В садах и парках зеленеет,
Счастливых даже большинство.
Ношу осенние ботинки
И крайне легкое пальто.
Без реагентов и лезгинки,
Все хорошо,но все не то.
А вы как? Как у вас дороги?
Как конституция, жива?
Звучат ли с улиц монологи?
Как у девчонок Там дела?
Ну что, как там у вас в России?
Все так же холодно? Как бунт?
Вы,помнится, меня просили...
Но если честно- не идут.

Домашняя революция.

Я наверно потеряла ориентиры,
Я наверно не смогу ночами спать.
Революция меж стен моей квартиры
Заставляет меня что-то выбирать.

Революция под скатертью, за шторой,

Революция под тапкой и ковром.

Революция зовет меня готовой,
Революция устроила погром.
Революция визжит со всех портретов,
В чашке чая плавает она,
Революция ломает парапеты.
Революция торжественно нужна.
Вот пока она крушит и губит.
А пути другого так и не нашлось.
И наверно так и дальше будет,
Будет житься так, как и жилось.

Но уже с потертыми краями,
С размозженной,  грязной головой.
Я должна стоять на Нараяме,
Но сейчас я все же верю в бой.

Почему-то.

Почему-то иногда так хочется
Засесть одной в мрачной комнате
Слушать, как под ногами кот ворочается,

И смущенно приговаривать «Вася, полно те».

Что бы пальцы непременно были испачканы
Чем-то вроде сырокопченой или докторской,
Что бы на столе лежали конфеты пачками,
В воображении второй раз окончен Оксфордский.

Пустые вагоны оставлены нами. Заполнятся тут же другими, И наши поездки окажутся снами Чужими, кому-то родными. Конец всегда близок и очень заманчив: Ведь после другие вагоны. Но выйдя, замолкнем. Наш довод обмачив. Другие у мира законы.

Песок ссыпается сквозь корни, Вода стекает меж камней. Уходит все, а мы лишь помним, И жизнь дрожит среди смертей. О чем ты думаешь в минуты Бескрайней, громкой темноты? О том, кто здесь? А Там живут ли? А кто Потом, когда не ты?

Моя игра проходит в этих декорациях.
А кто сыграет здесь после меня?
Кто после будет видеть реформации,
Со мной одно и то же говоря?
Найдутся ли у этой пьесы зрители?
Их будет, может, больше, чем моих...
Меня они потом вообще увидят ли,
Или навечно мой спектакль для двоих? 

Россия. Кажется.

Россия, кажется, одета
В холодный траур, и давно.
Под похоронный марш монеток
Шагает гордо, но на дно.
Румяны щеки, но в морщинах,
И руки нежные слабы.
Кого хоронит? В чем причина?
Другой конец хотела бы?